Гісторыя Беларусі IX-XVIII стагоддзяў. Першакрыніцы.


Источники о жизни и деятельности Казимира Лыщинского

РЕЧЬ СИМОНА КУРОВИЧА, ИНСТИГАТОРА ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО, ПО ДЕЛУ АТЕИСТА КАЗИМИРА ЛЫЩИНСКОГО, БРЕСТСКОГО ПОДСУДКА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ НА ВАРШАВСКОМ СЕЙМЕ 15 ФЕВРАЛЯ 1689 г.

Перед лицом четвертого польского монарха, счастливо царствующего и дай бог так дальше [ему царствовать], я, выступая в этих прениях, по своему служебному положению вел дела по вопросу разных законов и действий гражданских и главным образом уголовных, о которых страшно вспомнить, ибо пришлось за них заплатить потопом гражданской крови. Это богу противное дело, никогда до этого неслыханное в польском мире, и пусть бы и далее о таком не было слышно! Дело, затеянное ничтожным созданием против создателя; мой ум и каждого, кто считает себя человеком, не может смириться с ним, так как я не могу заподозрить или найти упоминания о таком чудовище нигде, разве только об одном безбожнике Грамунда, итальянце по имени Лючилио Ванини (Lucilius Vaninus), осужденном тулузским парламентом и жестоко наказанном в 1618 г. [Курович допустил неточность. Джулио Ванини был сожжен в 1619 г. – Прим. публикаторов]. Так что в таком трудном деле, явно противоречащем божьему закону, направленном против самого господа бога, и, говоря по-человечески, не находя возможности защитить бога против столь чудовищного утверждения атеиста на основе какой-либо книги государственных законов, ни по статуту Короны, ни Великого княжества Литовского, я ссылаюсь на божий закон и христианское богословие, которое нас поучает: бог является сущностью из себя, в себе, через себя, несотворенной, бесконечной, непознанной, неизмеримой, вечной, необходимой, первоначалом всех вещей. Но кто достоин высказать или описать божьи свойства и приметы? Из божьего закона, из Ветхого завета видим ясно, что господь бог был, есть и будет вечно. Эта истина, вытекающая из веры, безошибочна. Она объяснена самим господом богом: "Я есть, каков есть"; и в другом месте: "Имя мое Иегова"; и в третьем: "Я есть Адонай"; а в четвертом месте еще достоверней божьим перстом на твердом мраморе написано: "Я есть твой господь бог, не будешь иметь чужих богов, кроме меня". Этому нас учит прежде всего сам закон природы в созидании, учит писанный закон Моисеев в уставе, данном народу, учит евангельский закон в прозрении и откровении о том, что существует бог, единый в святой троице, и будет существовать вечно. А хотя бы этого и не было, то на это указывают все основы и творения господа бога. Среди них небо с чудесными и едва понятными своими оборотами, с солнцем, луной, звездами и другими планетами. "Небеса воспевают божью хвалу и дела рук его возвещает небосвод". Показывает земля, сколь огромна тяжесть, подвешенная в небе на одном божьем пальце, а, говоря человеческим языком, в действительности — на слове, "Господня есть и земля и ее плоды, Вселенная и все, кто на ней живет". Один любознательный математик, не имея возможности это понять, хотел доказать, что земля движется, для этого подготовил в своей голове, то есть в математическом арсенале, разные приборы, желая землю сдвинуть со своего центра; но когда этого не сумел доказать, спрятал под плащ расчеты, а инструменты в печь бросил. И хорошо сделал, памятуя о предостережении умного царя, описанном в Ветхом завете и предназначенном для таких беспокойных голов: "Не будь слишком умным, чтобы случайно не оказаться глупцом",—сказал Соломон. Глядя на вздутые ветром волны, человек мог бы подумать, что они немедленно затопят и зальют весь мир, но, докатившись до мелкого песка и берега, разбившись, они возвращаются обратно. "Ты начертил пределы морю, которых оно не сможет переступить". Что же может быть более очевидным и более ясным, чем то, что бог есть первоначало и создатель самого человека. А ведь нашелся такой испытатель величия бога, не доведи господь, в государствах вашего королевского величества, а также в Великом княжестве Литовском, в котором от основания святой католической веры никого до сих пор не было из шляхетского сословия, противопоставляющего себя столице Петровой и самому богу, кроме разве странствующих заморских догматиков и лжеучителей. Это первый и пусть был бы последний в польском мире еретик, который не только мысленно, но и перед судом совести согрешил; а когда речь идет об оскорблении бога, даже мысли следует карать; а он не словом, хотя и слово о боге высказать опасно, но, что более обидно, подлым писанием, изысканной едкостью слов, сколоченных из разных авторов и заморских атеистов, не простым или случайным утверждением, но, засев за свой пюпитр, как на чумной кафедре, диалектическими доказательствами, доводами, последовательностью и выводами обосновывал свои утверждения, делая из большего большие выводы, из меньшего меньшие; изощрял свой разум и стремился к тому, чтобы убедительно доказать миру то, при мысли и упоминании о чем содрогается ум, а христианские и языческие уста деревенеют. Ведь это он, представ в недоумении и тревоге перед божьим величием и его наместником милостивым королем, не моими устами, но дыханием чумного пара атеиста не как человек, а как чудовище, воскликнул: "А следовательно, нет бога, следовательно, нет бога!" [В тексте по-латыни – Прим. публикаторов.] Нет господа бога ни на земле, ни на небе? Ужасное дело, ваше величество, милостивый король! Я потому замолк сейчас, так как думал, что во время моего молчания, сразу же после того как я вымолвил: "нет бога", его сразу же поглотит земля, как Дафана и Авирона, или же немедленно постигнет смерть, как того, который нечестиво или неосторожно прикоснулся к господнему ковчегу. Но, не увидев этого мщения неба, я должен произнести такие слова, а скорее, воскликнуть: "О божье терпение, сколько раз подвергнутое испытанию, но до сих пор непоколебленное". Видно, чем позднее оно исчерпается, тем бывает тяжелее. Причина этого промедления, очевидно, та, говоря человеческим языком, что добрый господь бог, согласно установлениям сего мира, не желает сам быть судьей в своем деле и выбрал для этого дела в качестве судьи и мстителя в столь глубокой обиде вас, ваше королевское величество, нашего милостивого пана, высокий сенат и господ депутатов из рыцарского сословия. Пророк повелевает мне обратиться к вам с такими словами: "Я поставил вас стражами и судьями, чтобы вы проявляли заботу и судили". Эти слова можно применить к настоящему делу, и подобно тому как маленькие и далекие вещи кажутся близкими и большими, если смотреть на них через стекла, так оскорбление бога по сравнению с человеческой обидой должно быть в глазах каждого судьи, как гигант по сравнению с атомом. Итак, ваше королевское величество, вношу жалобу на атеиста, преступление которого недостойно человеческого имени, и о нем следовало бы умолчать, а не выявлять его. Я не хотел вспоминать его имени, чтобы будущие поколения не знали, что нашелся у нас такой, который не пощадил даже самого господа бога! Но если бы я и промолчал о страшном злодеянии, то его выдали бы немые дела, а по предписанию закона проступки следует раскрывать для покарания. Потому представляю перед вашим королевским величеством врага божьего, страшное чудовище и химеру, никогда до сих пор невиданную,— Казимира Лыщинского, брестского подсудка. Я обвиняю его в том, что он посмел на 265 листах не только представить господа бога как несуществующее творение фантазии, слепую случайность и столкнуть его с необыкновенной и недосягаемой высоты, но и посмел приписать власть и управление землей и небом естественной природе; самого же господа бога назвал выдумкой, чудовищем, пустой святостью, человеческим творением, сущностью, созданной в мечтаниях, не имеющей бытия, а тех, которые веруют в бога, назвал рабами божества, идолопоклонниками, создателями бога; учителей же святой католической веры, богословов — ремесленниками пустозвонства, пресмыкающимися змеями, слепцами, которые лгут, будто в темноте видят, называя их не наставниками, а соблазнителями, не философами, а обманщиками, защитниками глупостей, ошибок, устаревших уловок. Он безбожно срамил их, пером самого черта лживо писал бесчисленные богохульства против пресвятейшей троицы, против господнего воплощения, против непорочной девственности благословенной девы Марии, против воскресения из мертвых. Книгу свою, написанную догматически, при помощи силлогизмов, против существования и существа бога такими словами закончил своей рукой: "А следовательно, бога нет". Ergo non est Deus. А я заявляю: есть бог! Следовательно, да умрет атеист! Об этом [Об атеизме Лыщинского – Прим. публикаторов] было донесено вскоре браславским стольником господином Бржоской виленскому епископу (Константину Бжостовскому). Ныне по воле пастырской, как и по своей служебной обязанности, я подал от имени доносчика на основании документов манифестацию, которую читаю перед лицом милостивейшего короля.

Перед фактом неслыханной под солнцем божьей обиды, невиданным выступлением ничтожества, покушавшегося на создателя, одеревеневшими от горя устами, окаменевшим от обиды языком, перед самим господом богом и всякой в этом подлунном мире верховной властью, духовной и светской, христианской и языческой приходится жаловаться и торжественно выступать пану Яну Казимиру Бржоске, браславскому стольнику, а с ним и всему христианству и всякому, кто считает себя человеком, против недостойного упоминания человека, поступок которого отвратителен как для христианского достоинства, так и для шляхетского звания. Имя его следовало бы умолчать, чтобы оно полностью погибло, ибо недостоин упоминания тот, кто забыл бога. Если же вспоминать его, то разве лишь для потомков о том, что в Польше родилось чудовище, которое нападает на самого создателя,— повторяю лишь для того, чтобы сообщить потомкам о поступке Казимира Лыщинского. Помилуй бог, он, некогда подсудок брестского воеводства, земский чиновник, родился в благородной христианской семье (пусть бы лучше такой не родился, счастливой была бы мать, если бы оказалась бесплодной). На святом крещении он дал обет через крестных родителей, что будет признавать бога и по-христиански верить в него, единого в святой троице; отрекшись от дьявола и всех дел его, он должен был служить единому создателю неба и земли. Однако он отступил от всего этого и совершил роковое преступление. Ох, почему же воды святого источника не обернулись девкалионскими ливнями и не затопили его на руках у крестных родителей! Правда, еще оставалась немалая надежда на честное, шляхетское воспитание, приобретенное наукой, так как врожденную горячность часто исправляет хорошее воспитание. Но кто мог ожидать, что Калигула, сын Германика, рожденный в лагерной (а здесь следует сказать — в христианской) дисциплине, окажется таким выродком, как это видно из повествования римского историка. И кто бы мог ожидать, что он [Лыщинский] когда-либо откажется от того обещания, которое на святом крещении от его имени было дано крестными; что в зрелом возрасте он станет бесплодным выродком. Сначала казалось большой радостью для родителей и благом, когда он, отказавшись от мирского из-за его обманчивости, ничтожности, тленности, вступил в святой орден общества. Иисуса. В этом богомольном ордене, оставаясь длительное время, он сам, обучая в школах, получил духовное посвящение; но по науськиванию духовного врага, выломавшись, как дикий вепрь, из святой обители и отказавшись от духовного сана, сразу же из лебедя превратился в ворона; тотчас этими же устами, которыми поучал божьему закону, начал злобно богохульствовать. Это вызвало божье проклятие, неотступно следующее, как тень за человеком, за теми, кто уходит из ордена; как следует из святого писания: "кто, приложив руку свою к плугу, оглядывается вспять, тот не достоин меня". Пал этот гнев и божья кара на беглеца из ордена. Он без колебаний предпочел в мире иное правило: счел единственным законом не соблюдать никакого закона. Это вскоре проявилось, когда из-за бешеного или болезненного вожделения попал в такое безумие, что, не имея возможности подчинить разум и возносящихся [Так в публикации – О.Л.] к господу богу душевные силы, которые ставили перед его глазами творца всех вещей—первое начало,—посмел в сердце отрицать бога и явно, перед людьми, разнузданно говорить то, о чем страшно упомянуть, а ум содрогается выразить это на бумаге: что бога нет! О бешеная, неистовая и безумная людская надменность! Именно здесь ты показала, что наука часто рождает безумие. До чего ты дошла из-за нее? На какой ступени наглости ты остановилась? Когда ты, вытолкнув бога с неба и со всей Вселенной и лишив его величия, водворила на небе какую-то химеру, или сущность, не имеющую бытия, или слепую случайность и неразумно все приписала созданной природе и вечному ее сохранению. Какая же львица родила тебя в пещере, какое море тебя выбросило, зачатого из вспенившихся волн, что ты осмелился нанести богу такую рану, которая превосходит всякое понятие? Отсюда ясно, что нет ничего более пагубного, чем дерзкая наука. Довели его [Лыщинского] до этого языческие софизмы, чтение книг, запрещенных божьей церковью и изданных где-то за морем различными атеистами в адской типографии с участием самого Люцифера. Он до того начитался этих книг, что лишился разума, ибо, понимая мало, желал узнать много, но он не остановился на том, что сам стал безбожным атеистом. Его ожесточенность против бога нарастает, потому что такова особенность отступничества, что оно идет все дальше; [Лыщинский] начал явно заражать этой наукой, как ядовитой отравой, невинные умы молодых и зрелых людей. Хрюкая, как некогда Грилус, превращенный Цирцеей в свинью, он доказывал прелести свиней... Когда люди стали убегать от этой науки, как от поветрия, он обратился к другому способу. Этот безбожный учитель, а скорее, чудовище или страшилище природы, засел на кафедре порока и сразу же убрал из своей школы таблицу, на которой было написано, хотя и языческим писателем, но с мыслью о боге, по-христиански: "Когда среди философов поднимается вопрос об изучении природы богов, то лучше всего признать, что мы об этом ничего не знаем" [В тексте по-латыни: Optinum est, ubi inter sapientiae magistros de Deorum natura disquisitio venent fateri se nihil scire].

Он взял себе в помощники пенатов, мертвых свидетелей, принял тень за прислужника, вину за палача, отбросил бога как мстителя и судью, против которого осмелился (страшно и обидно говорить об этом и этим манифестом донести миру) начать какую-то новую гигантомахию и лживым пером исписать целые тома о том, что нет бога ни на небе, ни на земле! О урод, стократ заслуживший наказания! Как посмел ты так нагло выступить против своего творца, ты, ничтожное и слабое создание! Что [может быть] слабее человека, которого убивает один укус мухи! Это писание против творца Вселенной достойно не человека, а червяка! В каком черниле обмакнул ты свой слог? Видно, ты выжал в свою чернильницу желчь, жало, отраву и весь яд из ядовитых крокодилов, драконов, гиен, змей, ящериц, ужей, пауков и всех существующих пресмыкающихся, говоря с ожесточением, превосходящим всякую злобу, что нет бога, и изрыгнул из сердца и уст своих эту отраву на листы столь многочисленных тетрадей. Почему же ты, как заседающий в земских судах подсудок, депутат в трибунальских, секретарь в асессорских судах, по крайней мере по-человечески не задумался над тем, что перо многих погубило, а чернило не раз превращалось в слезы и что тот, кто колет пером, часто погибает от меча; а особенно ты не задумался над мудрым предостережением: "О, к несчастью, ты не избегнул пагубного для многих искусства писания!" [Из поэмы Клавдия Клавдиана "Война гигантов с богами" - Прим. в публикации.] Следовало ли так внезапно и поспешно отходить от Катехизиса, которому недавно ты сам обучал в школах, а также на улицах и рынках, утверждая, что существует бог единый в св. троице, есть [хорошая] и плохая вечность; а теперь ты отважился писать и утверждать прямо противоположное: что бога нет. Какой внезапный и подлый переход от добра к злу! [Не существует] ни ангелов, ни неба, ни ада, ни хорошей и плохой вечности, ни награды добрым, ни наказания злым! Как можно было это писать? Это противоречит даже язычнику Насону Овидию, писавшему по-христиански о последнем божьем суде: "Помни, что по воле судьбы настанет время, когда море и земля, потрясенное царство небесное сгорит и вся громада мира презратится в развалины" (Овидий. "Метаморфозы", кн. 1, строки 256—258). Ты опустошил небо, заселил место обитания бога химерами, разумные и бессмертные людские души сравнил со скотскими; ты спутал и смешал порядок управления всем миром, установленный самим господом богом в виде столь различных классов, властей и монархий, желая иметь мир без власти, города без начальников, народы без государей, храм без священника, капитолий без судьи; честные супружеские связи и девичий стыд превратил в одну естественную псарню путем свободной связи и разрешил всякое кровосмешение как естественный закон; это свое убеждение показал и осуществил на примере своей собственной дочери. Страшно вспомнить: он, первый наставник атеистов, сам распорядился и допустил, чтобы в таком близком родстве кровь с кровью соединить [Речь идет о том, что Лыщинский выдал дочь замуж за близкого родственника – Прим. публикаторов]. За это духовным мечом, как громом проклятия пораженный, до сих пор из-за господнего гнева гниет он, отлученный от божьей церкви. Новый и Ветхий заветы Лыщинский нагло считал баснями и выдумкой Христа и Моисея; но, не остановившись и на этой ступени, дальше которой злоба против бога не могла уже пойти, он утверждал, будто некоторые теологи так же думали о боге, как и он. Злостно клеветал, говоря, что [церковники] обманывают простой люд, пугая его адом, как отец пугает плохих детей розгой, чтобы сдержать от проступков, а чистилищем угрожают ради своей выгоды. Целые тома исписал подобными богохульствами, из которых лишь пятнадцать тетрадей досталось подавшему жалобу господину браславскому стольнику; большая же их часть вместе с другими книгами, хуже колдовских, остается до сих пор при обвиняемом, и их должны выявить на суде те, кого сей ядовитый учитель обучал и кого считал приверженцем своей вредной науки. Отсюда ясно видно, что черная желчь, стекающая с его пера, смешанная с бешенством, не пощадила самого бога. Трудно также забыть о том, как всю свою жизнь он явно насмехался над господом богом своими кощунственными исповедями и причащением, а также обманом и лживыми присягами в бракосочетании, будучи в должности подсудка и секретаря в трибунальских судах, умышленно скрыто обманывал и присягал не перед богом, а перед какими-то химерами; поэтому дела, которые он судил, вполне законно могли бы считаться сомнительными, так как они преподносились не человеком, но существом, подобным скотине. Во всех его делах пороки следовали один за другим. Если он проваливался, то каждый раз все с ббльшим позором. То, что он осмелился с более чем собачьим бешенством замахнуться пером и рукой на господа бога, зная, что перо и язык для многих были пагубными, по мнению всего мира, доказывает, что он омерзительный человек, вождь обреченных, чревоугодник, пример наглой дерзости и друг самого сатаны, змеиное яйцо, подложенное курице— одним словом, второй Асмодей, который будто бы замахнулся мотыгой на солнце, на этого владыку Вселенной; о нем в Ветхом завете царь, близкий сердцу бога, сказал, что он "основал свое царство на солнце". Ведь человеческое око на один солнечный луч не может смотреть не сощурясь, а тем более на солнце, большее чем весь мир! Как осмелиться взглянуть в глаза тому господу, в царстве которого само солнце является лишь подножием, и тем более можно ли охватить его пытливой, ничтожной человеческой мыслью?, Поэтому неудивительно, что он, повергнутый необъятной хвалой, дошел до такого безумия, что своей порочностью и жестокостью нанес большой ущерб святой религии. Она, выпестованная и выхоленная в течение стольких столетий в лоне своей матери — римской церкви, тяжело страдает потому, что в этом свободном народе, а особенно в христианском польско-литовском государстве, запятнана из-за одного выродка; весь христианский мир возмущается, взирая на это, и удивляется неслыханному делу, недоумевает из-за невиданной наглости и выражает справедливое мнение, что это преступление превосходит все, сколько их есть в мире. Ибо меньшими являются преступления, о которых, пожалуй, лучше бы не вспоминать: оскорбление королевского величия, отцеубийство, убийство матери, братоубийство, детоубийство, святотатство, вероотступннчество, арианская хула, колдовство, бунты, нанесение ущерба здоровью и славе ближнего и другие, которыми человеческое несовершенство может злостно и умышленно согрешить. Поистине велики перечисленные преступления, но они несравнимы с оскорблением бога, а следовательно, это преступление требует кары, превышающей наказания за все другие злодеяния, описанные в христианском праве, в котором никто нигде не может найти такое; ибо законодатели никогда не ожидали, и это не могло поместиться в уме человека, чтобы когда-либо человеком мог быть нанесен ущерб самому господу богу. Об этом преступлении само небо дало предостережение посредством появившейся несколько лет тому назад кометы — такого страшного среди других божьего бедствия; она была, согласно астрологам, предвестником этого отступничества. А секты больше всего разрывают государства, если власти им потворствуют. Из-за нескольких отступников до сих пор страдает божья церковь, а общество собственной кровью должно откупаться за это зло. Но чтобы эту отраву, испитую одним, многие не впитали в себя, надо зло уничтожить в зародыше путем принятия своевременного предупреждения — сурового судебного наказания, ибо тот, кто наносит ущерб богу, угрожает всем. Если бы не было быстрого или, упаси господь, никакого наказания, тогда на весь народ Литовского княжества падет эта римская катилинария. О недостойное человечество! Видно, чудовища живут у нас спокойно, и те, которые высмеивают добродетель и бога, нашли опеку в благоприятных законах, и их ничего не пугает. А ведь для мщения за такое отвратительное оскорбление бога вся природа должна бы возмутиться и бороться в защиту бога! Ангелы — оружием, воздух — призраками, сон — предсказаниями, сам господь бог — небесными отрядами, а архангелы, взяв себе в помощь усопших, громовержной рукой должны объявить войну! Чтобы такая великая обида разгневанного бога не послала наказания всему государству, следует применить к безбожному атеисту следующее суровое наказание для удовлетворения божьего гнева: пусть земля не покроет прах того, кто осмелился посягнуть на небеса, ибо вождь проклятых своим поступком заслужил такого погребения. Итак, благородный инстигатор и доносчик требуют, чтобы за это столь отвратительное преступление, совершенное против самого бога, на виновника было распространено самое суровое наказание и приведено в исполнение без малейшей поблажки.

Таково, милостивый король, главное оскорбление, направленное против бога псевдонаставником безбожных атеистов, выраженное в прочитанном манифесте. Он виновен в оскорблении божьего величия, виновен в измене и заговоре против бога, виновен в богохульстве, виновен в оскорблении вашего королевского величия, ибо обида бога распространяется и на его наместника, виновен против христианской Речи Посполитой, в которой священные польские предки в костелах обнажали свое оружие во время чтения Евангелия для того, чтобы показать и заявить, что за бога и святую веру умереть готовы. Он виновен больше, чем в отцеубийстве, ибо убил общего отца неба и земли, из-за чего содрогнулась сама смерть, установленная для искупления человеческих грехов богом, а не против бога. О бешеная и неистовая злоба против бога, ты себе уже лишнее позволила, меру своего озлобления превысила, ибо сколько тетрадей — столько зарядов, сколько чернил — столько пороха, сколько предложений — столько ядер — одним словом, сколько слов — столько оскорблений выстрелено против бога! И потому не мне следовало бы стать на этом месте, а св. Михаилу и, замахнувшись обоюдоострым мечом над головой атеиста, воскликнуть: "Кто, как не бог?", чтобы тотчас не стало ни атеиста, ни дела.

Собрав вместе все преступления, [совершенные] беглецом из ордена, остающегося [так в публикации – О.Л.] до сих пор в духовном сане, и доказав его же писаниями, как он, безумный человек, зараженный более чем львиным бешенством, посмел возвести на бога такую клевету и заявить, что он не является богом, мне нечего больше сказать, как только этими словами заключить свое предложение: Богохульствовал! Зачем нам еще свидетели, если мы имеем его собственные сочинения и доводы: заслужил смерти.


Из истории философской и общественно-политической мысли Белоруссии: Избранные произведения XVI – нач. XIX в. Мн., 1962. С. 293-302. Пер. с польского – Ю.И.Пренская.

Там публикация по изданию М. Малиновского и А. Пшездзецкого: "Zrzódła do dziejów Polskich" (t. II. Wilno, 1844).







Hosted by uCoz