Гісторыя Беларусі IX-XVIII стагоддзяў. Першакрыніцы.


Источники о жизни и деятельности Казимира Лыщинского

Анджей Новицкий. ИССЛЕДОВАНИЕ О ЛЫЩИНСКОМ. Дело Казимира Лыщинского на сейме в Варшаве по рукописным материалам протоколов его заседания (хранится в Государственном воеводском архиве в г. Гданьске)

В Государственном воеводском архиве в Гданьске (ул. Валын Пястовскей, 5) хранится богатое собрание так называемых "recesów", или "Отчетов", о 100 вальных сеймах Речи Посполитой, и среди них пространный Отчет о Варшавском сейме, где судили Лыщинского по обвинению в атеизме. В Отчете очень много интересных сведений по делу Лыщинского, которые до сих пор не использовались ни в одной из печатных работ в нем.

Среди авторов, писавших о Лыщинском, только один, а именно Готфрид Ленгних (см. библиографию – О.Л.), основательно изучал Отчеты из гданьского архива и составил из них для себя два больших тома выписок. Краткое изложение Отчета об интересующем нас Варшавском сейме заняло у него девять листов. Но этот материал в своей "Истории прусских земель..." он использовал частично, посвятив делу Лыщинского менее четырех страниц (у Ленгниха страницы 290-293 – О.Л.).

Отчет написан на немецком языке с многочисленными вставками по-латыни и с меньшим количеством их на польском языке. Имя и фамилия лица, составлявшего его, были тщательно замазаны чернилами.

Интересующий нас сейм начался в пятницу 17 декабря 1688 г. и закончился 2 апреля 1689 г. Даты, приведенные Владиславом Конопчиньским, а вслед за ним Зигмундом Вдовишевским, неточны. Всего было 78 заседаний очередных и одно — чрезвычайное, это значит, заседания проходили ежедневно, за исключением 14 воскресных дней и 14 — праздничных /.../ было заслушано выступление папского нунция Джакопо Кантельми (1640—1702) на внеочередном заседании, которое состоялось 23 января 1689 г.

По Гданьскому отчету, делу Лыщинского было посвящено 19 заседаний сейма. /.../ Отчет очень обширный и подробный, на его основе можно составить список более ста сенаторов и послов, принимавших наиболее активное участие в заседаниях сейма. Следует заметить, что это был бы список судей и лиц, присутствовавших на его процессе, т. е. тех, кто несет непосредственную ответственность за судебное преступление, объектом которого стал Лыщинский, а также список свидетелей-очевидцев. От каждого из этих людей могут идти следы к рукописям, письмам, отчетам, дневникам, содержащим какие-то новые сведения о Лыщинском.

Из духовных сановников особенно часто в Отчете упоминаются архиепископ и кардинал Михал Стефан Радзеовский, епископы хелминский Казимир Опаленьский, инфлянский Миколай Поплавский, киевский Андрей Залуский, краковский Ян Малаховский, куявский Бонавентура Модалиньский, познанский Ян Станислав Витвицкий, пшемыский Ежи Альбрехт Денхофф, смоленский Евстафий Котович, виленский Константин Казимир Бжостовский. Все они требовали для Лыщинского смертной казни.

Среди светских сенаторов и послов лишь трое осмелились публично выступить в защиту Лыщинского, высказывались против осуждения обвиняемого на смерть. Имена этих троих вместе с кратким изложением их выступлений — наиболее важные сведения из Гданьского отчета, которые невозможно найти ни в одной из работ о Лыщинском.

В соответствии с Гданьским отчетом этими защитниками были:

1. Брест-литовский земский писарь Людвик Константин Поцей, впоследствии в 1722 г. ставший виленским воеводой.

2. Писарь литовский Андрей Казимир Гелгут, королевский секретарь, маршалек избы посельской с 1635 г., умер в 1711 г.

3. Воевода Смоленский Стефан Константин Пясечинский, посол от Браславского воеводства, умер в 1691 г. Как брест-литовский каштелян в 1672—1687 гг. он был, очевидно, лично знаком с брестским подсудком К Лыщинским.

Адвокатом, которого назначил Лыщинскому король (Ян III), был, по Гданьскому отчету, Илевич. Имя это уже известно из краткого Варшавского отчета о процессе. Но в нем шла речь о двух адвокатах (вторым был Витаковский), тогда как в пространном Гданьском отчете говорится только об одном адвокате, но зато о двух "обвинителях", причем второго называли "вице-обвинителем" (вице-обвинителем Литовским 1678—1792 гг. был Дионисий Романович).

Еще одна важная информация, которая касается периода написания сочинения Лыщинского "О несуществовании Бога". 18 февраля 1689 г. во время своего второго выступления защитник Илевич выдвинул аргумент, что нельзя говорить о "недавнем преступлении" (crimen recens) обвиняемого, поскольку сочинение свое Лыщинский написал 15 лет тому назад. Прокурор в своем выступлении от 25 февраля использовал этот факт против Лыщинского: если с момента написания сочинения прошло уже 15 лет, то у Лыщинского было достаточно времени, чтобы написать вторую часть с опровержением атеизма. Между тем все, что он написал, было "против Бога", а "за Бога" не написано ни одной буквы.

По Гданьскому отчету, дело Лыщинского стало рассматриваться 31 декабря 1686 г.

Казимир Лыщинский, брест-литовский подсудок, во время гродненского сейма был взят под стражу виленским епископом, так как некий Бжоска обвинил его в атеизме, а также в том, что написал на 13 тетрадях сочинение, содержащее множество богохульств, кощунственных высказываний, среди которых есть такие слова: "Бог не является творцом человека, а человек является творцом Бога, ибо творит себе Бога из ничего”. Это заключение под стражу брестское воеводство расценивало как действие противоправное и противоречащее уголовному кодексу (Nominem captivabimus hisi jure victum). Нельзя взять под стражу ни одного шляхтича до тех пор, пока не будет доказана его вина. В связи с этим воеводство рекомендует своим послам на сейме не приступать к рассмотрению других дел, пока нарушение закона не будет устранено.

В соответствии с данной инструкцией брестский земский писарь Поцей очень остро обличал духовенство, в частности, говорил о том, что оно угрожает шляхетской вольности и стремится к установлению в стране господства своего и испанской инквизиции, и рассматривал это не иначе как меч, занесенный иад головой шляхты. И, наконец, духовенство дошло до того, что только на основе доноса какой-то сомнительной личности, одного из шляхтичей вытащили из дома, бросили в тюрьму, лишив его движимого имущества. Это наносит ущерб их вольности и полностью противоречит законам, потому он не считает возможным дальнейшее рассмотрение дела, пока процессуально не будет решен этот вопрос.

Далее в Отчете дается краткое изложение выступлений других послов, которые доказывали, что по отношению к человеку, отрицающему существование Бога, действие закона (Nominem captivabimus) приостанавливается, и выражали удивление, что в лице Поцея атеист нашел себе защитника. Они говорили также, что Бжоска был "учеником" Лыщинского и может подтвердить свое обвинение под присягой. На что господин "писарь брестский" (Поцей) ответил: "У него не было намерения защищать атеизм, но он ставит под сомнение образ действия. Нельзя действия Лыщинского называть недавно совершенным преступлением, ибо тетради его были написаны много лет назад, а подсудок (Лыщинский) может представить свидетельства своего примерного образа жизни, и он готовился принять святое причастие. Не было у него никаких учеников, а Бжоска в течение многих лет был его близким приятелем, а затем написал на него ложный донос по злобе, поскольку должен был вернуть ему определенный долг"... (Гданьский отчет. С. 13в, 14а).

Это заявление также вызвало возражение послов. И, наконец, взял слово председатель палаты депутатов Станислав Антоний Щука. (Впервые из этого источника мы узнаем, что Щука не был пассивным свидетелем процесса, а активно выступал против Лыщинского...— А. Н.) Он говорил, что хотя его положение не позволяет ему примкнуть к той или иной партии, тем не менее он не может удержаться от поддержки тех, которые с истинной богобоязнью стараются защитить честь Бога, так как следует опасаться, что Высочайший уничтожит все их намерения, если останутся безнаказанными богохульства против его имени. Что же касается того, что подсудок не имел учеников, то ведь один был у него по крайней мере точно, и это тот, кто старается его защитить (Гданьский отчет. С. 14а).

Далее рассматривался вопрос о том, каким судом следует судить Лыщинского. Поцей предложил, чтобы его судили (Coram Ordinibus) в установленном порядке, а лучше всем сеймом. Это предложение было отвергнуто в основном из-за того, что его выдвинул Поцей, которого подозревали в том, что он этим хочет защитить Лыщинского. Ибо на сейме обвиняемый превратился бы в статиста, т. е. суд превратился бы в политическую дискуссию, и достаточно было бы одного либерум вето, чтобы отменить приговор и "плохой Лыщинский" мог бы избежать наказания. Посему решили, чтобы Лыщинский "в течение четырех недель" предстал перед сеймовым судом (ad Judicia Comitialia), в связи с чем была послана делегация к королю. В ее состав были избраны трое: от Малой Польши — Андрей Жидовский (краковский хорунжий), от Большой Польши — подчаший Выжеградский и от Литвы — виленский судья. Делегация от короля принесла ответ, что он поддерживает их решение и одобряет усердие, с которым послы борются за честь Бога.

3 января 1689 г. вновь взял слово "писарь брестский" (Поцей), чтобы выразить протест, который мог бы приостановить работу палаты представителей (izby poselskiej) до тех пор, пока он не получит удовлетворение за резкие слова, высказанные в его адрес. (Очевидно, он посчитал себя оскорбленным словами Щуки, назвавшего его "учеником" атеиста). Однако "утихомирили его ласковыми словами" и он отказался от своего протеста, тем более что виленский епископ (Бжостовский) заверил, что заключенный (Лыщинский) уже находится на пути (в Варшаву), чтобы предстать перед судом.

8 января коснулись дела гданьского теолога Самуеля Шелгвига, обвиняемого в издании в Гданьске брошюры, содержащей богохульства против девы Марии (имя C. Шелгвига (1643—1715) не упоминалось, но речь шла о нем, так как о нем сообщали Отчеты).

24 января "писарь литовский брестский" еще раз выступил по делу Лыщинского; поэтому обратились к королю с просьбой, "чтобы этот обвиняемый атеист был доставлен сюда и предстал перед судом".

25 января председатель палаты депутатов Щука упомянул в своей речи Лыщинского и обратился к королю с просьбой, чтобы он предстал перед судом, ибо нельзя оставлять безнаказанными его богохульства.

29 января выступил воевода серадский Ян Пенензек и высказал мысль о том, что заседания проходящего сейма не подходят для этого, поскольку Бог, трижды оскорбленный, отказывает им в своем благословении. Первое оскорбление Бога — атеизм, второе — ересь, третье оскорбление — иудаизм (незаконное строительство евреями новых школ). И прежде всего следует посоветоваться, каким образом покончить с этими тремя оскорблениями, нанесенными Богу (атеизм, ересь, иудаизм).

8 февраля выступил смоленский епископ Евстахий Котович, который поблагодарил короля за полученное епископство и потребовал наказания Лыщинского. "Никоим образом нельзя оставить безнаказанным оскорбление величия Бога, тем более что некогда так хвалили этот край: "Только в Польше нет чудовищ". Ныне же как можно быстрее следует выразить сожаление в связи с тем, что такое ужасное чудовище нашлось и посему нужно потребовать, чтобы это страшное преступление не осталось безнаказанным.

Уже многие люди заражены атеистическим ядом и, очевидно, что этим безбожным человеком стране будет нанесен больший ущерб, чем смогут возместить ревностные католики".

10 февраля, прервав председателя палаты депутатов Щуку, вновь взял слово "брестский земский писарь" (Поцей) и потребовал рассмотрения дела Лыщинского. В своей речи он резко осудил клир.

Поцею ответил познанский епископ (Витвицкий), который присоединился к мнению епископа киевского Залусского о том, что дело об атеизме следует рассматривать в церковном суде. Витвицкий обратил внимание на грамматические ошибки, допущенные Поцеем, сделав на основании этого вывод, что Поцей не изучал теологию, а потому ему не следует подавать голос в деле, связанном с атеизмом.

Поцей, конечно же, оскорбился и, несмотря на то, что его старались успокоить, отвечал очень резко. Это привело к такому замешательству, что пришлось прервать заседание.

11 февраля выступал хелминский епископ (Опаленьский). Он был удивлен, что дело об атеизме ведется с проволочками. Затем речь завел о Торуньском деле и сказал королю: "Либо нет короля, либо нарушаются законы". Эти слова были восприняты как оскорбление королевского величества. Разгорелся скандал, один из выступавших потребовал, чтобы епископ закончил свое выступление на коленях.

12 февраля Щука снова обратился к королю с просьбой начать дело Лыщинского и получил ответ, что дело будет слушаться во вторник (т. е. 15 февраля).

15 февраля (1689 г.) начался процесс. Первым выступил инфлянский епископ (Миколай Поплавский), добиваясь рассмотрения дела Лыщинского на церковном суде. В связи с этим завязался спор между светскими сенаторами и епископами. Светские сенаторы решили не принимать к сведению приговор церковного суда, и процесс начался снова. Слово взял литовский обвинитель (Симон Курович Забистовский. Имя обвинителя в отчете не названо). Лыщинский признал, что предъявленные рукописи написаны им, и обратился к королю с просьбой, чтобы его судили объективнее, чем в суде духовном, и чтобы определили ему защитника. На это король потребовал обвинителя спросить у Лыщинского, для чего ему нужен защитник, ибо, если он хочет его иметь для защиты атеизма, то такого не найдет.

Дальше в Отчете встречается другое, более пространное выступление Лыщинского, в котором между прочим Лыщинский сообщает, что его сочинение должно было называться "Диспут, в котором католик побеждает атеиста". Однако он написал только первую часть, содержащую аргументы атеиста (который и употреблял обращение: Nos athei — "мы атеисты"), поскольку некий теолог, которому он показал свою рукопись, не рекомендовал ему продолжать работу над ней.

Обвинитель бросил реплику, отвечая на которую Лыщинский попросил, чтобы ему вручили текст обвинительного заключения для того, чтобы он мог спокойно подготовиться к защите. Посовещавшись с сенаторами и послами, король согласился назначить Лыщинскому защитника (Гданьский отчет. С. 66б).

18 февраля литовский обвинитель повторил свое обвинение, а после этого выступил защитник Лыщинского — Илевич. Затем с ответными речами выступили обвинитель и его заместитель. Им снова возразил Илевич. Потом послы, избранные в состав суда над Лыщинским, приняли присягу, и начались выступления сенаторов. Духовные сенаторы требовали, чтобы обвиняемого судил церковный суд.

19 февраля выступали светские сенаторы. Наряду с другими было высказано предложение о передаче дела Лыщинского через нунция папе (римскому). Против этого возразил воевода бельский (Марек Матчиньский): "Не следует обращаться к римскому нунцию, а через него к папе римскому”. "Писарь литовский" господин Гелгут единственный высказался против суда над Лыщинским. Король решил, что дело ведется в соответствии с законом и может продолжаться.

23 февраля воевода познанский (Рафал Лещинский) обратил внимание на отсутствие порядка в ведении заседаний: начинается ведение все новых дел, тогда как ранее начатые не завершены. Он требовал продолжения дела Лыщинского. Ему ответил подканцлер коронный (Кароль Тарло), поясняя, что дальнейшее продолжение этого дела пришлось отложить на несколько дней из-за болезни обвинителя.

25 февраля произнес речь защитник Лыщинского, уличая доносчика Бжоску в клевете, а также в краже движимого имущества Лыщинского, совершенной им во время ареста. Он доказывал, что доносчик руководствовался не религиозным благочестием, а корыстью. Он также защищал Лыщинского от обвинения в атеизме (Гданьский отчет. С. 708 [Так в публикации – О.Л.]). С ответом на эту речь выступили литовский обвинитель и его заместитель, доказывая, что Лыщинский "выступает против существования Бога, его атрибутов, воплощения Спасителя, непорочности Богоматери, воскресения из мертвых и т. д. и т. п. И высказывал он это не в порядке обсуждения, а категорично, причем он представил не только чужие взгляды, но выражал и свое согласие с ними. Он писал все против Бога, и ничего — в его пользу. Правда, обвиняемый говорит, что в его сочинении не написано: "Я, Лыщинский, атеист”. Но, когда он говорит: "Мы атеисты", то тем самым он причисляет себя к ним, ибо тот, кто говорит в общем, тот ничего не. исключает; а кроме того, в одном месте он пишет: "Так как я теперь доказываю, что Бога нет", что не может быть понято иначе, а лишь как его собственное суждение. Если бы он в начале или в конце добавил хотя бы одну какуюнибудь букву, на основании которой можно было бы судить, что он не одобряет приведенные богохульные аргументы. Но ничего иного нет на 265 густо написанных страницах его сочинения. А ведь времени у него было достаточно, поскольку прошло уже 15 (или 25?) лет с того времени, когда он начал писать это, достойное осуждения, сочинение. И в течение всего этого времени никогда не раскаялся в содеянном и лишь теперь, под влиянием привычки к сладкой жизни или под страхом сметри, на словах начинает верить в Бога..." (Гданьский отчет. С. 77а, б). Господа обвинители хотели продолжать свои речи и зачитать различные выдержки, подлинные фрагменты из сочинения Лыщинского, но не смогли это сделать, потому что стемнело. Не смог также выступить с ответной речью защитник, ибо из-за темноты не смог прочесть свои заметки.

26 февраля господа обвинители кратко повторили содержание того, о чем говорилось накануне, и "зачитали различные выдержки, которые должны были служить выяснению дела". Им отвечал защитник. Обвинители выступили в третий раз, однако не сказали ничего нового, кроме того, что возражали против принятия присяги Лыщинским. Защитник хотел выступить в четвертый раз, но его прервали. Затем выступил Лыщинский с просьбой, чтобы его поместили в монастырь и дали время письменно подготовиться к защите, чтобы доказать свою невиновность. Но, если его признают виновным, он просит короля о милости перед сожжением на костре сократить его муки... — и на том замолчал (Гданьский отчет. С. 78 а, б).

Приступили к голосованию. Первым взял слово кардинал (Радзиовский). Он сказал, что адвокат весьма ловко защищал своего клиента, но вина его очевидна, и Лыщинский должен принять смерть через сожжение на костре и в таком месте, чтобы его могли видеть как можно больше людей. Впоследствии же на этом месте следовало бы поставить памятник, который заклеймил бы его преступление. После него выступали другие епископы, которые единодушно признали, что Лыщинский заслуживает смерти. Следует обратить внимание на выступление познанского епископа (Витвицкого), который повторил то, в чем сознался ему Лыщинский (Гданьский отчет. С. 79а). Епископ киевский (Залусский) предложил более суровое наказание: сначала отсечь Лыщинскому руку, которая писала богохульства, а затем сжечь его живым на костре, а пепел развеять по ветру. Однако епископ инфлянский (Поплавский) был за смягчение наказания, он предложил для смягчения мучения отрубить ему голову. На этом заседание закончилось, потому что стало темно.

28 февраля голосование продолжалось. Большинство высказалось за наказание смертью, но расхождения касались способа приведения приговора в исполнение. В отношении имущества обвиняемого: одни предлагали его конфисковать и половину отдать доносчику, другие же были против конфискации, утверждая, что его детям и так будет достаточно тяжело под гнетом бесчестия их отца, и при том считали противопоказанным награждать доносчика половиной имущества Лыщинского, ибо это можно рассматривать как поощрение к доносительству. Установку памятника посчитали лишней и даже вредной, ибо следовало больше заботиться о том, чтобы память об этом преступлении угасла навсегда. Здесь, по моему мнению, начинается наиболее интересный фрагмент Гданьского отчета, а именно: неизвестное до сих пор сообщение о защитниках Лыщинского. "Нашлось также несколько таких, которые считали, что обвиняемый не заслуживает казни. Первым из них был воевода смоленский (Стефан Константин Пясечинский), который заявил, что он не находит у обвиняемого закоренелости воли, учитывая его признание о том, что теперь он верит в Бога, а к тому же еще и потому, что достаточно настрадался во время длительного тюремного заключения, которому его подвергли в нарушение закона. Вторым был господин (Андрей Казимир) Гелгут, писарь литовский, который утверждал, что Лыщинского нельзя подвергнуть никакому иному наказанию, кроме положенного по закону, и в данном случае следует выбрать ту меру, которую сам Бог определял преступникам: "Не хочу смерти грешника, но желаю, чтобы жил и обратился". Не следует это понимать так, будто речь идет только о духовной жизни, принимая во внимание, что грешник должен жить для того, чтобы стать праведником. А так как после смерти не может быть никакого обращения, то нужно дать ему такую возможнссть уже в этой жизни (Гданьский отсчет. С. 72а).

Писарь брестский (Людвиг Константин Поцей) также заявил, что не следует казнить Лыщинского, поскольку его вина не доказана полностью. А поскольку духовенство нарушило основной закон, по которому никого нельзя подвергнуть тюремному заключению, прежде чем не будет вынесен приговор суда, то он требовал, чтобы в новом определении суда обвиняемому была возвращена свобода.

Еще кто-то советовал все дело отправить в Рим, но это предложение не нашло ни у кого поддержки. Король потребовал, чтобы доносчик вместе с шестью свидетелями присягнул в том, что он не нашел никаких иных сочинений обвиняемого, кроме представленных, и не скрыл ничего, что могло бы послужить защите обвиняемого.

Доносчик принес присягу 9 марта, а 10 марта Лыщинский публично признался в своих заблуждениях (Гданьский отсчет, С. 886).

28 марта король приказал литовскому надворному маршалку огласить смертный приговор Лыщинскому. После чтения приговора к трону подошли познанский и инфлянский епископы с просьбой о смягчении суровости закона. Затем слово взял Лыщинский и попросил короля, чтобы при исполнении смертного приговора были сокращены его муки мгновенным ударом меча (momentaneo ictu gladii). Король созвал сенаторов и послов, делегированных в состав суда, и, посоветовавшись с ними, согласился удовлетворить просьбу Лыщинского о том, чтобы приговор был приведен в исполнение путем отсечения головы. Лыщинский поблагодарил его за эту милость, после чего его вывели и приступили к рассмотрению других дел.

30 марта 1689 г. перед полуднем смертный приговор был приведен в исполнение. Сначала Лыщинский сжег собственные сочинения, затем ему отрубили голову, останки казненного вывезли за город и сожгли... (Гданьский отчет. С. 131 а).

Итак, можно заключить, что рукопись Отчета о варшавском сейме 1688—1689 гг. на немецком языке является наиболее подробной из всех известных до сих пор письменных и печатных документов о процессе Лыщинского. Но для освещения взглядов Лыщинского, а следовательно, и для истории критики религии в Польше, наибольшее значение имеет рукопись из курницкой библиотеки с фрагментами из его атеистического трактата.


Источник: Памятники философской мысли Белоруссии XVII – первой половины XVIII в. Мн., 1991. С. 177–185.

Перепечатано в переводе с польского со статьи: Nowicki A. Studia nad Lysczyńskim // Euhemer. № 4. 1963.







Hosted by uCoz