История Беларуси IX-XVIII веков. Первоисточники.


Источник: Протасевич В.И. Памятники политической сатиры XVII в. "Речь Ивана Мелешки" и "Письмо к Обуховичу" // Из истории философской и общественно-политической мысли Белоруссии. Избранные произведения XVI – нач. ХІХ в. Мн., 1962. - "Письмо к Обуховичу" см. на отдельной странице.

В.И. Протасевич. Памятники политической сатиры XVII в. "Речь Ивана Мелешки" и "Письмо к Обуховичу"

Среди литературных памятников, характеризующих общественную мысль Белоруссии XVII в., большой исторический интерес представляют "Речь Ивана Мелешки" и "Письмо к Обуховичу".

"Письмо к Обуховичу" написал некто Циприан Комуняка в 1655 г. Поводом для сочинения "Письма" явился разгром русскими войсками в 1654 г. польского гарнизона в г. Смоленске, находившегося под командованием воеводы Филиппа Обуховича. Составлено это произведение в форме письма воеводе от имени его друга.

Авторство и время появления второго произведения — "Речи Ивана Мелешки" — точно не установлено. По этому вопросу в печати высказано несколько точек зрения.

Первые издатели и первые исследователи "Речи" — Ю.Немцевич, М.Вишневский, П.А.Кулиш, М.И.Костомаров — нисколько не сомневались, что "Речь Мелешки" была действительно произнесена на Варшавском сейме в 1589 г. смоленским каштеляном (комендантом крепости) Иваном Мелешко, как об этом сказано в названии самого произведения.

Подобного же взгляда придерживаются Н. Ф. Сумцов в своей статье "Речь Ивана Мелешка, как литературный памятник"1, а также советский историк литературы проф. М. К. Добринин2. Они также относят "Речь Ивана Мелешки" к XVI в., но в отличие от предыдущих авторов считают ее не историческим памятником, а литературным произведением, автор которого неизвестен.

Иная точка зрения была высказана белорусским исследователем Д.И.Довгялло на основании заключений крупнейшего славяноведа Варшавского университета проф. И.Н.Первольфа и некоторых других данных. В своем труде "Славяне, их взаимные связи и отношения" (т. ІІІ, ч. II, Варшава, 1893, стр. 166) Первольф доказал, что Иван Мелешко — действительное историческое лицо, но он был каштеляном в Смоленске не в 1589 г., а гораздо позже — с 1615 по 1623 г. Первольф впервые высказал мнение, что "Речь" — это не исторический документ, а литературно обработанное произведение, написанное каким-то "литовско-русским юмористом" XVII в. и приписанное Мелешке. Исходя из этих сведений и других исторических фактов, а также из анализа литературных и лингвистических особенностей настоящего памятника белорусской письменности, Д.И.Довгялло сделал вывод, что "Речь Мелешки" написана тем же лицом, что "Письмо к Обуховичу", т. е. Комуняко. По мнению Довгялло, "Речь" могла появиться в свет в последние годы правления польского короля Сигизмунда III (правил как король Польши с 1587 по 1632 г.) в период, когда при дворе возросло влияние фаворитки Уршули Мейер3. Этот факт отражен в "Речи".

П.Крапивин в статье "К вопросу о времени появления "Речи Ивана Мелешки" и ее авторстве"4 сформулировал новую точку зрения. Он полагает, что "Речь" написана неизвестным лицом, на основании личных записей Мелешки, сделанных на Варшавском сейме 1609 г.

Свое мнение П.Крапивин обосновывает ссылками на Volumina legum и на содержание самой "Речи", где жена Мелешки называется "пани Мстиславская". Действительно, в XVI и XVII вв. в Польско-Литовском государстве был обычай называть каштелянов панами с прибавлением названия города, где они занимали эту должность, а жен их соответственно называли: пани Виленская, пани Троцкая, пани Мстиславская. Мстиславским каштеляном И.Мелешко был с 1603 по 1610 г. и в 1609 г. действительно выступал на Варшавском сейме, где был назначен в качестве представителя от Мозырского повета в комиссию по размежеванию земель Киевского и Мозырского поветов, что соответствует содержанию "Речи", так как в ней Мелешко называется представителем Мозырского повета. По мнению П. Крапивина, редакция древнейших дошедших до нас списков "Речи" относится ко времени после смерти Мелешки, но до 1632 г.

"Речь" и "Письмо" в свое время не были напечатаны и распространялись в виде рукописей, изменяясь и дополняясь переписчиками.5

Оба эти произведения посвящены одному из самых актуальных общественно-политических вопросов своего времени — защите национальных интересов белорусского общества. В конце XVI и особенно в XVII в. в Белоруссии, входившей тогда в состав Речи Посполитой, при полной поддержке королевских властей резко усиливаются национальный гнет и произвол крупных феодалов. Это ложилось тяжелым бременем не только на народные массы, но ущемляло также политические и социальные права средних слоев феодального общества и толкало их на путь национально-освободительной борьбы. Одной из форм протеста белорусской шляхты против засилия иноземцев и была политическая сатира, яркими образцами которой являются "Речь Ивана Мелешки" и "Письмо к Обуховичу".

Авторы "Речи" и "Письма" оружием сатиры воюют против проникновения польских панов в белорусские земли, клеймят позором тех представителей белорусского общества, которые изменили своей родине и продались польским феодалам.

Главной идеей обоих произведений является борьба против Люблинской унии 1569 г., в результате которой Белоруссия была отдана на разграбление польской шляхте. Автор "Речи", например, с негодованием говорит об отделении от Литовского княжества Подляшья и Волыни и присоединении их к Польше. Польского короля Сигизмунда-Августа, в бытность которого это было осуществлено, Мелешко рассматривает как злейшего врага своей родины. "Пруч Зыгмунта короля (того ничего в люды личыть, бо той Подлясье и Волынь вынищыл, Ляхом мянуючися)",— возмущенно восклицает автор "Речи" (ред. Костомарова).

В "Речи" и "Письме" вскрываются и подвергаются осмеянию отрицательные черты всего шляхетского сословия тогдашней Польши. Авторы рассматриваемых произведений осуждают и едко высмеивают польских шляхтичей, как военных, так и гражданских, за их высокомерие и чванливость, за их жадность и стремление к чинам. Это особенно отчетливо видно в "Письме к Обуховичу". О Филиппе Обуховиче и его подчиненных Комуняка говорит, что они больше думали о наживе, о московских соболях, чем о своих служебных обязанностях. Убийственной насмешкой по адресу шляхты и магнатов звучат слова автора "Письма" о том, что Обуховичу при бегстве из Смоленска понадобилось 300 подвод для перевозки одной только постели.

Метко и остро высмеивает Комуняка в лице воеводы Обуховича заносчивость и безмерную драчливость шляхты и в то же время бездарность многих польских военачальников. Издеваясь над шляхетским гонором и хвастливостью, автор "Письма" вплетает в свое повествование имеющийся, по его словам, слух о том, будто Обухович после сдачи Смоленска русским войскам решил снова его вернуть и отправился в поход с "армией" в 1200 человек пехоты.

Не ускользнули от проницательного глаза автора "Письма" и такие черты польской шляхты, как продажность и взяточничество. Сам король не считал это большим грехом. В Польше, по словам Комуняки, продажны, несправедливы, склонны к взяточничеству все чины сверху донизу. Быть послом, депутатом, комиссаром в Речи Посполитой не нужно много ума, только получай деньги. "Послом зоставши, правды не говорил, только: "Берете копы, депутатам копы, комисаром копы",— говорится в "Письме". Эта же мысль проводится и в "Речи". Причем автор "Речи" от осуждения польских вельмож поднимается до осуждения их пособников из числа своих соотечественников, продавшихся иноземцам и содействующих им в полонизации родного края. О таких людях автор "Речи" говорит зло и с презрением. Он их называет "своей косткой", которая "собачьим мясом обросла и воняет".

Осуждению и осмеянию подвергает автор "Речи" разнузданность и развращенность польской шляхты в Белоруссии. Единственным стремлением шляхтича при встрече с женщиной, по словам Мелешки, является стремление, "штоб где щипнуты солодкого мяса".

Польская шляхта, по мнению автора "Речи Ивана Мелешки", оказывает губительное влияние на белорусскую культуру, разрушает местный быт, нравы, обычаи. Автор "Речи" осуждает слепое подражание некоторых слоев белорусского общества иностранным модам. Мелешко иронизирует по поводу чрезмерных увлечений парфюмерными изделиями, обувью со скрипом, заграничными винами. В противовес им в "Речи" с любовью описываются белорусские национальные фасоны и блюда.

Особой темой как в "Речи Ивана Мелешки", так и в "Письме к Обуховичу" является протест против грабительской политики королевского правительства по отношению к народам Литовского княжества. Высмеивая продажность и взяточничество, драчливость и заносчивость, болтливость и лживость, аморальность и разврат польской шляхты, авторы "Речи" и "Письма" с горечью говорят о поруганной чести своей родины, о многочисленных унижениях и притеснениях, претерпеваемых белорусским населением. Польские паны, по словам автора "Речи", высасывают из белорусов все соки, всю жизненную энергию. "Знаю, нам приступило, што ходим как подваренные, бо ся их боимо",— заявляет автор "Речи" (ред. Костомарова). Автор "Письма" по этому вопросу высказывается еще решительнее. Комуняка видит прямую связь между роскошью польских "радных баламутов", всех этих "послов", "депутатов", "комисаров" и нищетой тех, кто остается верным своим национальным традициям. Те "копы", говорит Комуняка, которые получают за свою баламутню многочисленные королевские чины, "постригут неодного у хлопы".

Таким образом, "Речь Ивана Мелешки" и "Письмо к Обуховичу" — это произведения, направленные на защиту национальных интересов народов Великого княжества Литовского. Вместе с тем следует подчеркнуть, что позиции авторов обоих произведений ограничены.

Во-первых, авторы "Речи" и "Письма" борются против иноземных угнетателей с позиций своих узкоклассовых интересов — интересов белорусской шляхты. И Мелешко и Комуняка осуждают польских колонизаторов и выступают за изгнание их из пределов своей земли лишь постольку, поскольку хозяйничанье польской шляхты в Белоруссии и Литве затрагивало интересы местных феодалов. В "Речи", например, вполне ясно говорится, что поляки плохи тем, что "за их баламутнями нашые не поживятся". Интересы же трудящихся масс, интересы "хлопов" Мелешко и Комуняку не особенно беспокоят. Поэтому нам думается, что будет неверным вывод М. К. Добринина о том, что "Речь Ивана Мелешки" является памятником "народной сатиры XVI в."6.

Будет правильнее сказать, что "Речь" и "Письмо" с точки зрения их классовой сущности—произведения не народной сатиры, а сатиры шляхетской.

Далее, ни Комуняка, написавший "Письмо", ни Мелешко, от имени которого ведется рассказ в "Речи", не видели истинного пути освобождения своей родины от иноземного гнета — воссоединения с Россией. По мнению автора "Речи", основным средством защиты национальных интересов белорусов должна быть существовавшая в тот период при польском короле Рада (Совет), реорганизованная на началах пропорционального в ней участия представителей от Польши и от Литовского княжества. Той же позиция придерживается и Комуняка. Вопрос же о воссоединении белорусского и русского народов авторами исследуемых произведений вовсе не ставится, хотя этот вопрос был основным вопросом общественной жизни, поскольку по всей Украине и Белоруссии развернулось широкое народное движение за воссоединение с Россией. Более того, Мелешко является открытым сторонником вхождения Белоруссии в Речь Посполитую. Это следует из его слов о том, что он желал бы участвовать в работе королевской Рады в качестве представителя от Литовского княжества. Неслучайно также и то, что в "Письме к Обуховичу", написанном по поводу взятия русскими войсками Смоленска в 1654 г., автор ограничивается главным образом высмеиванием продажности шляхты и не дает политической оценки этому факту, непосредственно связанному с борьбой за воссоединение белорусского и русского народов.

Итак, "Речь Ивана Мелешки" и "Письмо к Обуховичу" являются произведениями патриотически настроенной части господствующих классов белорусского общества XVII в. Вместе с тем в рассматриваемых произведениях в яркой сатирической форме в известной мере нашел свое выражение протест всех патриотических элементов тогдашнего белорусского общества против колонизаторской политики панской Польши по отношению к народам Великого княжества Литовского.


Прамова Мялешки, каштэляна Смаленскага, на сойме у Варшаве у 1589 годзе

Найяснейшы милостивы королю и на мене ласкавые панове братя!

Выехавши з дому, богу ся помолил, штоб к вам здоров приехал да и Вашу Милость здоровых огладал7. Пришло мне з вами радити. А я на таких зъездах николи не бывал и з королем, Его Милостю, николи не заседал. Толко за князей наших, которие королевали и которие воеводами бывали8, сэнтэнтий тых не бывало: правым сердцем просто говорили, политыки не знали, а у рот правдою, як солею, в очи кидывали9. Скорож короли больш немцев, як нас улюбили, почали нами шебунковати и, што старые наши князи собрали, то все немцем роздали нашые господари. Проч Жикгмонта10 короля! Того нечего и в люди личити, бо Подляше11 и Волынь наш вытратив, ляхом менечится. Але Жикгимонта первого, — солодкая паметь его, — той немцев, як собак, не любил и ляхов з их хитростю велми не любил, а Литву и Русь нашу любително миловал. И горяздо лепш нашие за него мевалися, хоть в так дорогих свитах не хаживали. Другие без ноговиц, як бернардыны, гуляли, а сорочки аж до косток, а шапки аж до самого поеса нашивали. Дай, боже, изнов такой годины приждати и тепер! Я сам коли по-домовому вбираюся, то ее милость, пани Мстиславская, малжонка моя, натешитися и наглядетися на мене не можеть.

Надто вже огледимося на все тое, милостивые панове, и на тую нуждну немецкую штуку, што наброили12. А колиж то у них бывало? У сукнях перестых ходят, а гроши без числа мают, а што городов и мест держать13, то не хы-хи. Да он пак и замешалися з нами, и горяздо умеют все лихое говорити королем, паном и Речи Посполитой, як туж было баламутять14. А коли сам немчино идеть любо жена его поступаеть, через скурку скрипить, шелестить и дорогим пижмом воняет. Колиж до тебе паничик15 приедеть, частуй же его достатком да еще и жонку свою подле его посади. А он седить, як бес, надувшись, морокуеть, шапкою деи перекривляет и з жонкою нашептываеть дей и в долонку сробеть. Да колиж бы гетакого чорта кулаком в морду или полицом по хрибте (так, штобы король, его милость, не слыхал), нехай бы морды такой поганой не надымал16. Помню я короля Гэнрика, которий з заморской немецкой стороны был да зразумел, што мы ему немного давали шебунковати, а немци его не велмя перекриковали. Так он, познавши, што то не штука, да и сам, никому не оказавшися, проч поехал аж в свою сторону, аж за море скинул17.

Кажучи правду, не так виноват король, як тые радные баламуты, што при ним сидят да крутять. Много тутако таких ест, што хоть наша костка, однак собачим мясом обросла и воняет, тые, што нас деруть, губять радные. А за их баламутнями нашинец выживитися не можеть18. Речь Посполитую губят; Волынь з Подлясем пропал нам. Знаю: нам приступило, што ходим, как подъвареные, бо ся их боимо, правды не мовимо, еще з подхлебными языками потакаемо. А колиб такого беса кулаком в морду, забыв бы другы мутити.

И то, милостивые панове, не малая шкода: слугы ховаемо ляхи. Давай же ему сукню хвалендыфзовую, корми ж его сластно, а зь их службы не пытай, и толко убравшисе, на высоких подковах до девок дыбле и ходить з великого куфля трубить. Ты, пане, за стол — а слуга-лях собе за стол, ты — борщик, а слуга-лях на покутнику штуку мяса, ты за фляшу, а он за другую; а коли слабо держиш, то он и з рук вырветь; толко пилнуеть: скоро ты з дому, то он молчком приласкается до жонки. И такого чертополоха з немцами выгнати, што до нас влезъли противко праву нашему!19 Од их милостей панов-ляхов гинуть старие наши поклоны смоленские. Передирайте очи лепше о Инфлянты, бо тые мечники как влезуть, то их и зублем не выкуриш, як пщолы ад меду20. Але здармо поговорили есмо о разных наших утратах21.

И то не малая штука кони-дрыганъты22 на стайни ховати: давай же им в лето и в зиме овес и сено, подстилай же их на ноч, ховай же для их слугу-ляха конюшего и машталера, а з них жадное службы не пытай. А колиж еще лях, як жеребец, рже коло девок, как дрыгант коло кобыл, приими же к нему двох литвинов на страж, бо и сам дидко не упилнуеть.

И то на свете дурнина: годинники. Мне притрафилосе на тандете в Киеве купити. Дали есмо за его три копы грошей, а як есмо послали до Вилни на направку, ажно на пятую копу крутить злодеи-заморщик. Добри то наш годинник петух, што не хыбне о полночи кукаракуеть.

И то велми страшная шкода: гологуздые кури ховати, их достатком варити и инные пташки смажити, торты тые цинамоном, микгдалами цукровати23, — за моей памети присмаков тых не бывало. Добрая была гуска з грибъками, качка з перчиком, печонка з цыбулею или чосныком; а коли на перепышные достатки, каша рижовая з шафраном; вина венгерского не заживали перед тым, малмазию скромно пивали, медок и горилочку дюбали. Але гроши под достатком мевали, мури сильные муровали и войну славную крепко и лучшей держали, как тепер24.

И то не до речи. В богатых сукнях пани ходять; не знали перед тым тых портукгали или фортугали; а подолок рухается, а коло подолка чепляеся, а дворянин в ножку, как сокол, загледаеть, штобы где щупнуты солодкого мяса25. Я ж радил бы, нехай бы беложонки нашие в запинаные давные убералисе козакины, шнурованые на заде носили розъпорки, а к тому, штобы з немецъка, заживали плюдрики, не так бы скоро любителну скрадывали бредню. А тепер, хотя з рогатиною на варте стой, в живые очи такого беса не упилнуеш.

Далей о чим радити, не знаю. То Вашей Милости припоминаю, штобы завсегда, сколко сенаторов и панов литовских при королю, Его Милости, было, был бы и я; толко королевщины не маю, бо перед другими не схопил.

А што есмо казали, все правда26. А Уршулю27, королевну Его Милости, миленко в ручку поцаловали, как и другие молодшие сенаторчики. Не дивуйтеся, милостливые панове братья, век веком сказываеть: "Сивизна в бороде — и чорът в лидъвях за поесом". На хорошее видане ставку пупил28.

Не толко в Смоленску, але и в Мозыру увесь повет о том давно радил, кого бы мудърого на той зъезд к той сентентии выправити, — мене, велдомого, до Вашей Милости послали. И штобы бог дал умети перед королем, Его Милостию, и вами, панове братья, одкрыти нашие рады! Сказал бы хто з вас лучшей, толко не баламутячи, то и я на том перестану.


1 См. "Киевская старина", 1896 г. 45, № 4—6. Киев, стр. 195—213.

2 См. М. К. Дабрынін. Беларуская літаратура. Старажытны перыяд. Мінск, 1952, стр. 263—264.

3 См.: Д.И.Довгялло. З беларускага пісьменства XVII ст. // "Працы Беларускага дзяржаўнага універсітэту ў Мінску", 1927, № 16, стр. 169—211.

4 См.: "Известия АН БССР", 1955, № 5, стр. 65—76.

5 Впервые "Речь Мелешки" напечатал в польском переводе с сохранением незначительной части белорусизмов в 1819 г. польский историк Юлиан Немцевич в издании "Zbiór pamiętników historycznych o dawnej Polsce" (том II, 341—344). Немцевич отметил, что издание "Речи Мелешки" сделано им со списка из библиотеки графа Серковского.

В 1851 г. историк польской литературы М. Вишневский в VIII томе своего труда "Historja literatury Polskiej" в главе "Ięzyk i literatura Białoruska" (стр. 480—484) напечатал "Речь Мелешки" латиницей. Вишневский отметил, что, издавая это произведение, он воспользовался рукописью, принадлежавшей канцлеру Хребтовичу и хранившейся в Щорсах (около Минска).

В 1862 г. П.А.Кулиш, воспользовавшись изданием "Речи Мелешки" Немцевича, перевел ее на украинский язык и поместил в журнале "Основа". (Книга 6, 1862, стр. 13—16).

В 1865 г. "Речь Мелешки" была напечатана под № 158 во втором томе изданных Археографической комиссией "Актов, относящихся к истории Южной и Западной России", под редакцией проф. М.И.Костомарова. Источник, на основании которого сделано это издание, не указан. Наличие в нем украинизмов (например, радыты, говорыты, сыдыть, шыбинковаты, другый, мутыты, выгнаты, годынник и др.) и наряду с ними белорусизмов (например, няколи, гэтаких, нашие, старшие и др.) показывает, что этот список был написан лицом, жившим где-то на границе Белоруссии и Украины. ("Известия АН БССР", 1955, № 5).

6 См.: М.К.Добринин. Народная сатира XVI века. "Беларусь", 1944, №1,стр.36— 37.

7 В ред. Костомарова (в дальнейшем — К.) добавлено: И привитал.

8 В ред. Немцевича (в дальнейшем — Н.) иначе: Бо за небошчиков, Великих Княжат наших Литовских.

9 У Н.: А в очи золотую правду говорили; если кто-либо и пошутил, то с хорошим намерением.

10 У Н.: Вроде Сигизмунда-Августа; у Вишневского (в дальнейшем — В.): Зыгмунта Августа короля.

11 Во всех остальных редакциях: Подлясе.

12 У К.: Што наврады.

13 Это место у К. отсутствует.

14 У В. несколько иначе: Да ве пак у нас и смешались, и по-польски с нами все гораздо умеют говорити, и все лихое королом паном и Речи Посполитой как тут было баламутят; (почти так же сказано и у К.)

15 У Н.: поручик.

16 У Н. это место читается так: А если бы такого чорта по лицу стукнуть так, чтобы и Король Имость узнал, что представляют для нас такие язычники.

17 У В.: скикнул.

18 В ред. Н. выделенная фраза отсутствует.

19 У Н. иначе: Я бы сказал, пора уже этих поляшков с Немцами выгнать от поручика до рады, а то, чем они сумели завладеть против права нашего, отнять у них.

20 У К. этой фразы нет; У Н. сказано несколько по-другому: Старшие поклоны смоленские, продирайте очи лучше о них поговорить, чем об Инфлянтах, ибо те мистучки как влезут, то их и жубтем не выкуришь, как пчел от меду; у В. передано следующим образом: Од их старшие нашие поклоны Смоленския. Продирайте очи липше ниж о Инфлянты, бо тие мечники как влезут, то их и зублом не выкуриш, як пшчолы од меду.

21 У В. и К.: интересах.

22 У Н.: драбанты.

23 В ред. К. этих слов нет.

24 В ред. Н. добавлено: В лучшем состоянии содержали поля.

25 У Н. отсутствует.

26 У Н. этих слов нет.

27 У К.: Аннульку.

28 У К. это место отсутствует; у Н. передано следующим образом: Не удивляйтесь мости, панове и братья. Век веком то показывает: седина в бороде, хотя чорт за поясом и искушает на красивый взгляд; у В. вместо слова "пупил" написано "купил".


Пешие походы, соображения, о турах в Марокко, от турфирмы Сага.

Hosted by uCoz